Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

некой свободе в понимании Библии. Но, пожалуй, я всегда была склонна к определенному вольнодумству. То, что у меня есть свой Бог, не похожий, скажем, на Бога моей подруги Зины, я заметила давно. Зина, которая считала, что грешно смеяться, есть пирожные и читать классиков, часто выходила из себя, когда зимними вечерами мы с Тоней «ничтоже сумняшеся» приходили на спевки в Троицкий в теплых шароварах! «Это бесовская одежда!» — шипела она. «А что, Зина, бесы ходят в шароварах?» — смеялась я в ответ. А когда у соседки с первого этажа умер муж-еврей и все мамины товарки в один голос заговорили о том, что Царства Небесного его жидовской душе, конечно же, не видать, я возмутилась. Во-первых, мне было невыносимо жаль овдовевшую женщину, которая должна была все это выслушивать. Во-вторых, покойный дед, с которым она прожила целую жизнь, был смирный домашний человек, никому ничего плохого не делал. К иудаизму он не имел никакого отношения, жил, как и все в те годы, ничего толком о религии не зная. Было непонятно, почему он хуже для Бога, чем такой же дед с третьего этажа, зануда с украинской фамилией Рябозад. Какая между ними принципиальная разница? Та, что во младенчестве Рябозада окрестили? Мне не верилось, что на небесах все так просто. Дальше — больше. В общежитии напротив нашего дома жила некая Надя Флюсова. Этс была одинокая долговязая девушка с плоским лицом и вечно сальными волосами. Она получила комнату по социальной линии, нигде не работала и побиралась по квартирам, регулярно предъявляя в качестве обоснования этому занятию свой круглый живот. Каждый раз она оставляла детей в роддоме. «Ты бы хоть аборты делала, дура этакая!» — говорили ей. «Что вы! — испуганно отвечала долговязая Флюсова, — грех какой!» Можно было бы, конечно, списать все на ее туповатость и дурное воспитание, но корни этого повсеместного видения главного греха женщин именно в абортах исходили, несомненно, из церкви. Главное — не сделать аборт, а выкинуть живого ребенка из своей жизни — это можно. Ведь на исповеди священник 00 этом не спросит, а про аборт — в первую очередь. Отец Георгий считал, что родиться сиротой при живых родителях есть просто испытание для души. «Не думаю, что Бог испытывает младенцев», — возражала я. «Ты многого еще не понимаешь», — сердито отвечал он. Но такой ответ меня не устраивал. Я стала подозревать, что у Бога должен быть другой. Раз за разом мы вместе с Ростиславом путешествовали во времени. Древний мир, гонения на христиан во дни Нерона, средневековье, Вселенские соборы. У моего друга был удивительный талант развертывать перед глазами слушающего картины прошлого! Множество интересных деталей из жизни императоров, пап, полководцев — все это не только увлекало, но и порождало вопросы, о которых раньше я не задумывалась. Оказывается, были времена, когда в церкви не существовало таких привычных и кажущихся вечной данностью вещей, как литургия, иконы, крещение младенцев, не говоря уже о множестве разных празд