Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

чательно закрепил эту практику, приказав «в достопочтенный день Солнца» ходить в храм и воздерживаться от работы. — Постой, — остановила его я, — почему в Евангелии написано, что воскресенье — это первый день недели? Я вообще-то привыкла думать, что это понедельник. — В Советском Союзе понедельник, — улыбнулся он, — а в большинстве других календарей и в Библии — воскресенье. — Н-да, — сказала я, — ты меня озадачиваешь. Мне почему-то хотелось верить, что все, существующее в церкви, установлено самим Богом. Я не умела тогда рассуждать о границах полномочий самой церкви. На эту мысль меня навел впоследствии отец Сергий. Он сказал, что Церкви Иисус оставил правс самостоятельно решать что правильно, а что нет. Это казалось логичным, но до определенной степени. Не мог же Он дать ей право ревизовать, скажем, десять заповедей, думала я. Это же классика! То, с каким трудом прокладывали себе путь иконы, также заставляло задуматься. Один Вселенский собор запрещал иконопочитание, как грех против невидимого Бога, другой утверждал его. И так семь раз! Так в каком же случае устами церкви говорил Бог? — С начала У века начинает создаваться культ Девы Марии, — рассказывал Ростислав, — и далее нововведения следуют уже сплошной чередой. У католиков в ТУ веке утверждается освящение воды, в У — провозглашение святыми умерших, в УП — инквизиция против еретиков, продажа индульгенций — документов, отпускающих грех. А в ХШ выходит запрещение читать Библию мирянам, в ХУ разрабатывается учение о посмертных мытарствах души, в ХМІ предание признается равноценным Библии... Продолжать? Я мог бы привести еше пунктов двадцать. — Знаешь, — сказала я, — по-моему, проще и надежнее было бы оставить только библейский канон. Он улыбнулся загадочно и промолчал. А потом вдруг сказал: — Я вот, когда был в Казахстане, услышал о такой церкви, где именно так и думают. — Вот это да! — вырвалось у меня, — молодцы, среднеазиаты! Я даже хлопнула в ладоши от восхищения. Слово «церковь», естественно, ассоциировалось у меня только с церковью православной. — Погоди, — остановил меня Ростислав, — это церковь протестантского толка. Не православная. Я чуть не свалилась со стула. Последовала продолжительная пауза. — Зачем... протестантская? — мой голос прозвучал как-то сипло. Нет, он, наверное, просто шутит! Но Ростислав был серьезен и смотрел на меня глазами врача, спокойно наблюдающего неизбежную реакцию больного. Потом вздохнул, осторожно убрал выбившуюся прядку волос с моей щеки и поднялся. — Я обязательно расскажу тебе об этом, Ниночка, — услышала я его негромкий, ласковый голос. — Но потом. Если ты захочешь. А пока — подумай обо всем. Я не в силах была что-либо ответить ему и почему-то прижимала к губам свои в раз похолодевшие пальцы. Он кивнул на прощание и вышел. Так вот откуда у него столько «новых» понятий, вот почему Ольга сетовала, что брат стал «слишком религиозным», вот почему недавно так плакала Анна Михайловна в церкви, во