Счастье потерянной жизни, Николай Петрович Храпов

- ответил юноша. Дверь тихо закрылась, но очень скоро там послышались торопливые шаги, и та же женщина, но уже с радостью, открыла и приветливо сказала: - Вы знаете, как только Зинаида услышала вашу фамилию, моментально вся просияла, поднялась на подушки и приказала немедленно вас впустить. Я вот при ней сколько месяцев, она никого не хочет видеть. Вы не брат ей, случайно? Входя в дверь, Павел с улыбкой ответил: - Дай Бог, оказаться братом. Просторная большая комната была погружена в полумрак. Серые, свисающие до пола занавеси, отсутствие излишней мебели и тишина, при входе напомнили Владыкину, что здесь готовятся к переходу в иной мир. Исхудалое, до неузнаваемости, лицо умирающей, при виде вошедшего юноши, озарилось вдруг каким-то светом, а лихорадочно сверкающие глаза, придающие ему необыкновенное умиление, говорили о том душевном состоянии, какое посетило больную. - Павлуша, это ты? И все-таки пришел! А я почему-то ждала тебя, и даже сказала себе: "Не умру, пока не увижу этого необыкновенного юношу". Ты прости, что я так просто отношусь к тебе. Еще прошу тебя, ты не 256 называй меня больше начальницей, для меня это имя стало таким постылым, таким отвратительным, зови - Зинаидой, если я еще достойна этого, в твоем понимании, - проговорила больная, тяжело дыша. - Ой, что вы, Зинаида Алексеевна, ведь с тех пор, как я расстался с вами и, остановившись у моста, помолился о вас... - Нет, нет, ты не вспоминай мне, пожалуйста, этого ужасного, если можно, - умоляюще обратилась к нему Зинаида Алексеевна, прерывая его на полуслове. - Ну, хорошо, - согласился Павел. - Я недавно возвратился с 16-й фаланги от Кутасевича в Облучье, но как только узнал, что вы тяжело заболели, мое сердце не находило покоя. Мне представилось почему-то, что вы совершенно одинокая, забытая и никому ненужная, как всякий человек, который в этих условиях заболевает. Вот я и решил: пойду, понесу ей хоть несколько слов утешения, каким научит меня Бог мой, да оставлю вот этот гостинец, - указал он на большую банку меда, смешанного с маслом. - Это мне бабушка с мамой прислали, оно очень полезно для вас теперь. Из глаз Зинаиды Алексеевны неудержимо хлынули слезы, а за ними вслед вырвалось рыдание, которое потрясло ее исхудалое, обвисшее тело. Павел с прислугой (по лагерному - дневальной) кинулись ее успокаивать, но она, судорожно взяв их за руки, проговорила: - Не останавливайте меня, я хочу рыдать, я должна рыдать! Мне не хватало именно этих слов, какими ты всколыхнул мою проклятую душу, погибшую. Не мешайте мне рыдать! Прислуга очень боялась того, чтобы эти волнения и рыдания не вызвали того губительного кашля, при