Счастье потерянной жизни, Николай Петрович Храпов

свой запас проклятий в адрес "всех на свете" и скромных любезностей к Павлу, притих. Изредка, он уклончиво отвечал Владыкину на вопросы житейского и библейского характера. Однажды, приятно позавтракав и, как обычно расположившись за столом один против другого за работой, Павел с особым чувством запел потихоньку свой "гимн утешения": Не тоскуй ты, душа дорогая, Не печалься, но радостна будь.., - как вдруг против себя он услышал приятное мелодичное вступление лирического тенора: 267 Жизнь, поверь мне, настанет другая, Любит нас наш Господь, не забудь. Павел поднял голову и, к великому своему удивлению, увидел, что, не отрывая глаз от бумаг, с ним пел Ермак, безошибочно произнося слова гимна. ...В мире волны бушуют, как море, Ветер страшно и грозно шумит, Но взгляни, как с любовью во взоре На тебя Твой Спаситель глядит... - заканчивали они, уже любовно глядя друг на друга. Павлу казалось, что в неземной мелодии утопало все кругом. Слезы умиления не капали, а тоненькими ручейками стекали по лицам их обоих. Павел, ничего не решившись спрашивать у Ермака по окончании пения, тут же запел другой гимн: Страшно бушует житейское море... Присоединяясь к пению Павла словами: Сильные волны качают ладью... - подхватил Ермак так же спокойно, сердечно, как будто они вместе спевались много раз. Едва успев закончить этот гимн, Ермак предложил и тут же запел другой: Дорогие минуты нам Бог даровал, Мы увидели братьев, сестер... - и оборвавшись на этом, он, потрясая головою, упал на стол. Павел продолжал уже один, внушительно и сильно: А Иисус, дорогой, с нами быть обещал, Дадим Ему в сердце простор! При последних словах все тело Ермака сотрясалось от глубокого душевного сокрушения. - Федор Алексеевич, - начал Павел, - расскажите мне, почему эти гимны так объединили нас, в одном чувстве? Вы кто? - Не спрашивай меня об этом, - ответил ему тихо Ермак, - ты не знаешь, какую мучительную боль вызывают в моей душе воспоминания о моем прошлом. Через несколько минут он вновь, как улитка, спрятался в причудливую "скорлупу", неразгаданной Павлом, жизни. Была ли это вспышка к пробуждению, или схватка падшего духа с душой, истосковавшейся по чистому, святому общению с Богом - для Владыкина осталось тайной. Он уверен был только в том, что Ермак был когда- то христианином, но ожесточился, преткнувшись поступками бесчестных христиан и теперь не мог победить себя и подняться. О! Это ужасное, ожесточенное, не прощающее сердце! Как многих оно привело к неотвратимой, сознательной погибели, при которой тоскующая по Богу душа гибнет в цепях ожесточенного духа, подчиненная закону тройственной природы че