Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

дно было в доме, так же уставала я по вечерам. Но это предначертанная свыше история моей жизни, и слава Богу, что в гуще повседневного можно почувствовать небесный ветер. Да, я знаю, что в мире не бывает близости без одиночества, радости без тоски, что, приобретая одно, всегда теряешь другое, а самое желанное нередко оказывается за стеклом. Но когда мы все-таки переплывем это холодное море жизни, лишь изредка согреваемые теплыми течениями любви, то сразу забудем все, что здесь веками разделяло и мучило нас. Останется лишь то, чему уподобилось сердце, пока билось на том берегу. Еще останутся полевые дороги, лесные тропинки и детские ладони, что мы когда-то бережно держали в своих руках. И мы наконец будем поняты, любимы и счастливы, потому что иначе и не может быть в том краю, где едва различима тонкая линия, отделяющая бирюзовое небо от бирюзовой земли. Может быть, поэтому я шла домой по весенним улицам своего города, улыбаясь и глубоко дыша... Послесловие 2005 год Автору этих строк иногда приходится рассказывать людям, что в ее последнем сентябре, как и в любом другом, было ровно четыре недели. В первую из них она еще вечерами отправлялась на прогулки, и вместе с мужем ходила по дороге вдоль леса. Они о чем-то говорили и о чем-то молчали, ведь позади стояла целая жизнь, в которой за сорок лет рядом никто не сказал друг другу грубого слова. Почти все старые друзья теперь жили в Туле. Марыся открыла первую в России христианскую гимназию, Николай организовал реабилитационный центр для бывших заключенных. Ростислав получил степень доктора богословия, издал болышой труд по библейской истории, Аня работала редактором в издательстве, Светлана — журналисткой, а Наташа, изучавшая композицию в Германии, связала свою жизнь с музыкой. К тому времени даже Лилия уже заканчивала университет, а Дина — школу. Итак, в первую неделю после того, как доктор сказал, что никакой надежды уже нет, она еше гуляла с мужем вдоль леса. Вторая неделя прошла на скамейке в саду. Когда она подолгу безмолвно сидела в одиночестве, близким казалось, что в ней появилась какая-то замкнутость. На самом деле это была внутренняя сосредоточенность, непонятная для тех, кто хотел удержать ее на земле, которой она уже не принадлежала. В третью неделю того сентября даже спускаться в сад ей стало не под силу. Она покорно выпивала невкусные травяные отвары, заботливо предлагаемые дочерьми, и большую часть времени проводила дома, в кресле у окна. Рассматривала содержимое маленького чемоданчика со старыми письмами и фотографиями. Там были фотографии Анны Ефимовны и матери, проживших в ее доме до конца своих дней, фотографии Инны Константиновны, когда-то заменившей ей мать. «Неплохая, все-таки, была жизнь», однажды сказала она вслух. Последняя неделя в постели оказалась сплошным страданием. Тот, кто хоть раз видел предсмертный взор человеческий — слепой, изменяющий лицо — никогда ни с каким другим его не спутает. Но ее глаза, вот так потухнув,