Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

цатого века! Бедный Януш! Не успел добраться до воды — умер. И вся эта египетская работа оказалась лишь для того, чтобы люди теперь бросали сюда камешки... — Ага... Солнце поднималось выше и начинало припекать. Небо над нами было такое неправдоподобно синее и высокое, что на него тоже нельзя было смотреть без легкого головокружения. Крепко держась за руки, мы без устали бродили по древним дорожкам и плитам, забредали в прохладу густого зеленого леса. Величавый Божий храм природы радушно принимал нас под свою сень. Там мы усаживались на какое-нибудь поваленное дерево и вместе читали Евангелие или какие-нибудь духовные книги. Почитав, снова шли куда-то по таинственным склонам кременецких гор. Опьяненные свободой, мы были здесь на верху блаженства! Я и не предполагала, что по пути из Кременца домой увижу того самого загадочного друга своего мужа, о котором он столько рассказывал. Мы решили заехать в Пятихатки, навестить родителей Николая, и неожиданно встретили там его самого. Где-то на самом краю узкой деревенской улочки, за плетеной изгородью и темной листвой старых вишен пряталась от глаз маленькая украинская хатка. В саду виднелся ряд разноцветных ульев, и возле одного из них на корточках сидел худощавый молодой человек и сосредоточенно наблюдал за летом пчел. Скрипнула калитка, и, заметив нас, Николай поспешил навстречу. Он был немного выше Ростислава, тоже темноволосый, с маленькой латиноамериканской бородкой, аккуратно окаймляющей губы. «Ростя! Откуда?» — послышался его изумленный голос, и темная бровь, изогнувшись, взлетела вверх. Вообще таких выразительных, подвижных бровей, умеющих столь живописно хмуриться, недоумевать или трепетать я с тех пор ни у кого не видела, а потому, пока друзья приветствовались, не сводила глаз с лица Николая. Приветствовались они обстоятельно: хлопали друг друга по плечам и ладоням, обнимались до костного хруста, многозначительно покачивали головами, отступали в стороны, чтобы лучше разглядеть внешние перемены и т. д. Что ж, прошедшая разлука, действительно, была долгой, и мне ничего не оставалось, как скромно в сторонке ждать, когда Ростислав попытается объяснить, что это за особа топчется за его спиной. Он сделал это, как всегда, неподражаемо. — Коля, это Нина. Она очень хорошая девочка. — Неужели, — засмеялся Николай, протягивая и мне свою загорелую жилистую руку. — Вслед за хозяином мы вошли в темноватую, пахнущую засушенными на солнце травами хату. В глубине белела огромных размеров печь с лежанкой, над головой болтались лохматые вязанки зверобоя, а со стен, декорированных длинными вышитыми рушниками, дружески улыбались гостям семейные портреты. У самого окна, открытого навстречу румяному летнему вечеру, висел какой-то музыкальный инструмент, отдаленно похожий на мандолину. Николай, усевшись на высокую, покрытую цветным покрывалом кровать, осторожно взял его в руки. — Это бандура, — объяснил Ростислав. Струны издавали теплые, мелодичные звуки. Николай,