Счастье потерянной жизни, Николай Петрович Храпов

или кошелкой картошки, сердце зудело еще больнее: - А он-то, как теперь? Никогда она не чувствовала так близко мужа своего во всей короткой совместной жизни, как теперь. Никогда он не был таким родным, таким близким, глубоко желанным, как теперь. Ей хотелось тот путь, от тюрьмы до станции, каким они прошли вместе два месяца тому назад, продлить куда-то дальше, туда... в тамбур арестантского вагона, нет - нет, куда-то еще дальше. Однажды ей, в живом воображении, представилось, как они вместе, держась за руки, пробираются через топкие болота по колено в трясине, с тяжелою сумою на плечах, к теряющейся в вечернем сумраке убогой хижине - как вдруг над головой раздался знакомый уже, металлический голос конвоира: - Стой! Вернись! Ты что, с ума сошла? Как будто под ногами у нее что-то расступилось и она погрязла еще глубже, но Петр поддержал ее, и из глубины души вырвалось такое сердечное, решительное: - Я жена его! И никуда от него не отойду! - Господи, Иисусе Христе! Да что это со мною, чаво это я размечталась? - всполошилась Луша, очнувшись. - Вла-ды-ки-на! Доплатное письмо возьмите! - со стуком в окно раздался голос почтальонши. Сердце дрогнуло, а как увидела родные каракули мужа на конверте - руки затряслись, и она, теряясь, долго не могла сообразить, где же его распечатать. Наконец, отщипнув угол двумя пальцами, достала узкую полоску серой кулешной бумаги. "Луша, я прибыл... страшная болезнь... на постели... останусь ли жив..." - лихорадочно сердце прочитало самое волнующее, остальное осталось даже незамеченным. Как плеткой хлестнуло по сердцу, снизу к горлу хлынула удушливая волна отчаяния, а с нею вместе лицо обдало жаром. - Он умирает, голодный, больной, - как молния промелькнуло в сознании. Самое первое, что приступом подкатило к ней, как к страдающей, любящей женщине - это волна рыдания; ресницы дрогнули, и она упала на подушку, но какая-то неизъяснимая, непомерная сила собрала всего внутреннего человека в упругий комок, а в сознании прозвучало: "Не время, надо спешить, спасать!" Сердце Луши сосредоточилось над яркими конкретными мыслями: немедленно ехать, спасать от голода и смерти, туда в эти болота, в топь, какую она уже видела как в полусне. Глаза невольно опустились на стол: остатки недоеденной картошки "в мундире", и аккуратно завернутая в полотенце четвертушка ржаного хлеба - вот все, что осталось у Луши для семьи. К коленям, поднявшись с кроватки, ковыляя, подошла дочурка и, теребя рученькой мать, пролепетала: - Ма-а, хе-ебца-а! Тяжело вздохнув, Луша проворно отрезала тоненький ломтик, посыпала немного сольцей, подав малютке, взяла ее, целуя, на руки и бережно положила о