Вестник истины, 2012

, и его спишут, — советовал другой. Мне знакомы такие расправы: виновно- го не найдёшь. И вот в эти напряжённые минуты, ког- да земная жизнь для меня, можно сказать, не существовала, я мысленно помолился: «Господи, если моя смерть прославит Твоё имя больше, чем моя жизнь, то зачем мне жизнь?! Да будет воля Твоя. Возьми меня к Себе прямо с тюремных нар, и пусть эта тюрьма будет для меня последней...» Помо- лился о семье, о братстве, о страдальцах, скитающихся по тюрьмам, и ясно предста- вил, как встречусь с Господом, со святыми мучениками, со своим отцом... В очередной раз придя в сознание, я по- думал: «Хотя бы уже немного подольше подержали полотенце затянутым, чтобы потерять сознание, и на этом мой земной путь закончится». Это была мимолётная мысль, а не настойчивое желание. И вот они, видимо, подержали подольше, созна- ние прочно покинуло меня. Тогда они оста- вили своё мероприятие. Однако я очнулся, но изнемог настолько, что не помнил, как тут же заснул. Пробудился в 6 утра. Намыленное по- лотенце высохло на мне и стало жёстким. Сон был таким крепким, что ночью я даже не чувствовал, как мою шею сдавливало высыхающее намыленное полотенце. Сняв его, я посмотрел, где эти двое? Они, сидя на полу возле окна, играли в карты. «Ре- бята, свои трофеи надо уносить с собой» — и бросил им их полотенце. Затем умылся и поблагодарил Бога за новый день в моей жизни, а ведь он мог и не наступить. «...В твоей книге записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было» (Пс. 138, 16). Когда меня повели на прогулку, спуска- ясь по каменным ступенькам, я тихо пел: «Я к Отчизне иду неземной по кровавым следам христиан...» Этот гимн стал мне особенно дорог. Казалось, автор написал его, находясь в камере смертников. Дыша свежим воздухом, я вспомнил отца: он в таком же возрасте был в стенах этой тюрьмы. Именно Свердловская тюрь- ма была предпоследней в его жизни. Меня радовали эти совпадения. Здесь-то впервые в жизни до меня до- шёл смысл слов Апостола Павла: «Я каж- дый день умираю...» На себе лично я про- чувствовал, что значит ни на секунду не быть уверенным за свою жизнь. Каж- дую минуту я считал последней. Из заключённых мало кто выходил на прогулку, потому что, надышавшись све- жим воздухом, некоторые не выдерживали камерного смрада. Я вернулся в камеру. Ко мне подошли те двое: «Мы думали, что ты убежишь из "хаты". Почему ты, уходя на прогулку, не добился, чтобы тебя перевели в другую камеру, как это делают все? Удивительный ты человек, вправду — святой...» Обычно в подобных ситуациях заклю- чённые, над которыми издевались, убега- ют при первой возможности, ибо каждый знает, что завтра с ним могут повторить то же, что и вчера. А куда я побегу? Разве не везде преступный мир? Разве я не в ру- ках Господа, без воли Которого и волос с моей головы не упадёт? "Ломиться из хаты" — то есть просить надзирателя перевести в другую камеру — для меня было исключе