Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

, а Он, словно не замечая их, чертил себе что-то на песке. «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», — были Его единственные слова. На этом все закончилось. Лиана молча провожала меня до автобусной остановки. — Приходи еще, — сказала она на прощание, — мне понравилось пить с тобой воду! жжя Объяснение сцены с Верочкой, забравшей у Николая книгу, пришло примерно через неделю от Степана Степанова. Он чувствовал к нам большой интерес и симпатию, но у большинства его сподвижников оставалось слишком много опасений. Мы взялись ниоткуда, были слишком молоды, мы спрашивали о запрещенных радиоволнах и местах работы... Кроме того, всякий раз, когда мы посещали Терентия Потаповича, Николай имел обыкновение, разгорячившись от чаю, расстегивать пиджак, во внутреннем кармане которого торчал красный переплет какой-то маленькой книжки. Этот красный переплет дразнил воображение бывалого подпольщика. Терентий Потапович полагал, что красная книжка суть прямое доказательство принадлежности Николая к партийным органам. А он не любил провокаторов, даже таких эрудированных, как его молодые гости. Но благодаря Верочкиной дерзости пресловутая «корочка» попала в руки боязливых и полностью сломала лед недоверия к нам. Ясно было — никто не станет от руки переписывать целую книгу, если в нем нет живейшего к ней интереса! Через несколько месяцев Николай тоже перебрался в Караганду и местная община верующих даже помогла ему устроиться. Поселился он у Новосадов, наших новых знакомых. Об этом семействе следует сказать особо. В нем действовали совершенно опрокидывающие все обычные представления о личных интересах правила жизни. Казалось, что добротный кирпичный дом на самой дальней из далеких карагандинских окраин существует главным образом для того, чтобы в нем, помимо восьми собственно новосадовских душ, жил и кормился всякий, кому необходимо «встать на ноги». Причем — годами! Хозяин этого дома, Василий Тихонович, человек из породы больших пахарей, с советской властью давно разругался — не хотел «отдавать босякам» свое поле, право на которое полжизни отрабатывал у графа где-то на Западной Украине. Вспыльчивый и упертый, с бритым затылком и полуседым чубом на раз и навсегда загоревшем от зноя суровом лбу, по сути своей, по нутру, он был Хозяин. Но не скопидом, потому что в его домоустройстве, повторяю, всегда находилось место для многочисленных странников и пришельцев, в числе которых в свое время оказались и мы. Добряк он был на редкость! И жена его, тетушка Люба, ласковая черноглазая хохлушка, во всем противоположная мужу по характеру, была с ним сходна именно большим добросердечием. Никто никогда не видел ее возмущенной или потерявшей душевное равновесие. С Тихоновичем она не спорила, она вообще ни с кем и ни с чем не спорила, а о превратностях собственной непростой жизни говорила, как о вполне нормальных вещах. — Да ей хоть хата вались, она только пригнется, чтоб не сильно ударило! — удивлялся, глядя на нее, Тихонови