Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

ма с вызовом на переговоры. Анна Михайловна со слезами в голосе интересовалась, что мы едим, и просила на присланные деньги заказать машину угля. С тех пор я стала писать о своей жизни более осмотрительно и, прежде чем поделиться очередной радостью с родителями Ростислава, спрашивала его, стоит ли? Под глиняной крышей этой землянки вечера и ночи напролет шелестели страницы книг. Ростислав и Николай что-то читали, выписывали в тетради. Часто я, оставляя домашние дела, подолгу слушала, как они горячо обсуждают тот или иной библейский текст, пытаясь докопаться до его сути. Сколько радости бывало, если он вдруг становился понятным! И еше больше, когда потом вдруг оказывалось, что отсутствующие у нас богословские книги толкуют его именно так! Конечно, у Ростислава были и свои гипотезы, которых мы еще не находили в книгах. —щ Ростя, — говорил, например, Николай — как тебе кажется, этот царь у Даниила, который «о Боге богов будет говорить хульное» и вообще «никакого божества не уважит, ибо возвеличит себя выше всех», это не намек на атеизм? — Возможно! По крайней мере хронологически он появляется после эпохи средневековья, на заре безрелигиозной культуры... Гости, желающие побеседовать на подобные темы, в нашем новом жилище не переводились, теснота получалась страшная, но на это никто не обращал внимания. Степь, обступавшая хижину, была хороша только весной. Она нежно зеленела, покрывалась тюльпанами, в высоком небе кружили орлы, и не было ни конца ни края степному простору, хоть беги, хоть лети, хоть кричи. Но весна, подобно миражу в пустыне, была совсем мимолетна. С каждым днем солнце жестоко опаляло землю, придавая равнине унылый тускло-соломенный вид, где обожженная суховеями трава пахла пылью и тонко звенела цикадами. Какие-то шелестящие колючие шары, гонимые ветром, вольно перекатывались по земле, убегая все дальше к полуголым хребтам окрестных сопок, к знойному горизонту. ги жа Я продолжала периодически общаться с Лианой. С тех пор как к ней в руки попала Библия, она иногда удивляла меня неожиданными умозаключениями. — Я, как народ израильский, уже сорок лет, и все в пустыне. И мне никогда не войти в землю, где текут молоко и мед. — Ты так одинока? — Нет, я так строптива. — А что для тебя земля обетованная? Личное счастье? — По меньшей мере. Или я его недостойна? Я смотрела в лицо этой красивой и гордой женщины, и мне было ее невыразимо жаль. И вовсе не потому, что она была не замужем. — Лиана, я думаю, что народ израильский не просто так ходил по пустыне. Время странствия — это время постижения истин. Путь некоторых людей в землю счастья лежит через годы одиночества. Она страдальчески сморщила лоб. В черных волосах ее не видно было седины, но на дно глаз годы нанесли такую толщу усталости, что становилось не по себе, когда она вдруг прямо обращала на тебя свой взгляд. — А ты знаешь, что такое одиночество, девочка? — голос у нее стал вдруг осипшим. Я помолчала. — Лиана, знаю. Не