Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

в и теперь не спускала глаз с любимой младшей дочери Марфуши. Дальше была какая-то полная ерунда. Нас привезли в участок, но видимо, совершенно не знали, зачем. — Как вам не стыдно! — обратился к нам с речью штатский. — Бездельники, сидите, святые песни распеваете! Вот наши дети — отстоят смену на заводе, а потом еще надевают на руки повязки дружинников и идут в город следить за порядком! Откуда-то высунула голову остроносенькая Чубарова и пропищала: — Позвольте сказать, уважаемый начальник! Если бы и ваши дети, и все другие были такие, как эти, то в дружинниках просто не было бы нужды! — Эта еще откуда взялась? — возмутился выступающий. — Сейчас мы всех вас сфотографируем и поместим ваши портреты в газетах, чтобы весь город знал, что вы за птицы! Прошло несколько часов. Никто нас не фотографировал, никто больше с нами не разговаривал, мы просто сидели в участке. Когда перевалило за полночь, я стала думать о Ростике, о том, что он, наверное, переживает, где я и что со мной. От этого стало грустно. Нас отпустили глубокой ночью. Было уже очень зябко, транспорт не ходил, денег на такси ни у кого не было. Мы торопливо шли по ночным улицам, держась вместе. Я куталась в чей-то пиджак и очень сожалела о том, что надела в этот вечер новые босоножки на не очень устойчивом остром каблучке. Часа через полтора вместе с двумя жившими неподалеку друзьями я оказалась у калитки своего дома. В окне горел свет. Ростислав вышел на крыльцо, как только скрипнула дверь. — Замерзла, бедная, — сказал он, прижимая меня к себе, — мне все рассказали. Не волнуйся, девочки уже спят. Что там происходило? — Ничего интересного, — махнула я рукой, — ноги болят страшно. В доме было тепло и тихо. Девочки лежали перед нами в своих кроватках, и мы, обнявшись, смотрели на них. — Я молился о тебе, — прошептал он. — Я тоже, — ответила я, снова чувствуя себя счастливой. асть третья ВЗГЛЯД В НЕБО Так получилось, что за двадцать восемь лет своей жизни я никогда не жила в России, хотя семья Никешиных, откуда происходила моя мама, переехала на Украину из самой что ни на есть русской стороны, где шумят дремучие и древние Брянские леса. Любимый отец мой, Григорий Крючков, тоже был русским, как и отец Ростислава, уроженец русского севера. Так что, пожалуй, не было ничего странного в том, что однажды вместе с детьми, коробками и чемоданами мы оказались на перроне железнодорожного вокзала в Туле. Такси, расплескивая лужи, помчало нас по городу. Я смотрела в окно «с любопытством иностранки», удивляясь, как много здесь деревянных построек, даже на центральных улицах. Переехали мост над какой-то узкой мутной рекой, мелькнула ограда парка, похожего на густой березовый лес, и пошли одноэтажные бревенчатые домики, маленькие, с маленькими окошками, с дощатыми заборами и лавочками у калиток. В самой гуще таких вот домиков такси, наконец, остановилось. Октябрьский поселок, наше новое место жительства. — Это что, дом с мезонином? — воскликн