Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

уда подъехал воронок. Дверь открылась. — Садитесь, — сказал сопровождающий. Николай потом говорил, что почему-то сильнее всего запомнил тот момент, когда уже в дверях машины на прощание оглянулся. Он увидел, как во всех провожающих его глазах вместе со слезами светились капли закатного зимнего солнца, которое необычно ярко светило им навстречу от самого горизонта. Несмотря на частые дожди, которыми встретило нас тульское лето, запомнились мне и ясные, почти знойные деньки, в которые мы с детьми изучали окрестности. За улицей начиналось поле, настоящее пшеничное поле, дальним краем вплотную подступающее к небу. В чистом полотне спелых колосьев, то тут, то там перебиваемые травой мелькали серые стежки грунта. Мы шли, погружая ступни в теплую дорожную пыль, и за нами бежала собака — японский пинчер по имени Лада. То грудью бросаясь на ниву, то снова с лаем возвращаясь на дорогу, она трепетала от переполнявшей ее энергии и смотрела на нас изумленными выпуклыми глазами. Через добрый час ходьбы наша экспедиция вступала в таинственную лесную полутьму. Дорога плавно перетекала в тропу, уже холодную, утоптанную до глянца и рассеченную выпуклыми корнями старых елей. Она еще хранила полустертые следы мха, на вид столь же восхитительно древние, как зеленоватый налет на старинной бронзе. Здесь все было пропитано величием времени, и каждая хвоинка под ногами казалась реликтом. Попадая в колоннаду света между крон и древесных стволов, вспыхивали искрами букашки и блестела нежная паутина. Теперь мне уже нравилось проводить время с детьми, и никому не хотелось уступать счастья первой показать трем восторженным парам глаз, что такое лесной муравейник или гриб-трюфель, где живет серая белка с пушистым хвостом-парашютом... После целого дня, проведенного в лесу, после запекания в золе картошки и строительства индейского шалаша обратный путь всей этой мелкой команды был уже настоящим испытанием. Хуже всех вела себя Лада: она скулила от изнеможения, требуя, чтобы кто-нибудь обязательно нес ее на руках. Чем меньше дней оставалось до осени, тем чаще и тревожнее думала я о том, что уже в сентябре Анюте предстоит идти в школу. Мне просто не хотелось отпускать ее из нашего маленького, уютного мира в большой, полный условностей и новых правил игры. В открывании ребенком жесткой реальности всегда есть что-то болезненное. И вот однажды на пороге нашего дома появилась симпатичная черноволосая еврейка, учительница. Она пришла познакомиться с будущей первоклассницей. В местной школе, оказывается, уже обсуждался вопрос о поступлении Анюты и преподавательницы первых классов дружно отказывались брать ее к себе. Светлана Ильинична Рожанская, недавняя выпускница пединститута, колебалась. Она решила сама посмотреть и на семью, и на ребенка, и потому пришла к нам. Первый осторожный вопрос ее касался степени моего родства с этими детьми. Даже очки не добавляли мне солидности! Мы выпили по чашке чаю, она поговорила с девочками и удивилась