Повесть одной жизни, Светлана Волкославская

поколения в поколение повержены в прах, несут ужасную долю отвержения. Годами позже, читая о Магдалине, я почему-то провел мысленную параллель между этими женщинами. К Магдалине тоже нельзя было прикасаться, чтобы не оскверниться. Каков же был шок у святош израильских, когда ей позволил омыть Свои ноги Тот, Кто был так непостижимо чист? Значит, в Его глазах она, презренная в обществе, выглядела совсем по- другому. Она была реабилитирована таким Судом, которого выше нет. Что она была грешница, это правда. Но кто был виноват в этом? Кто довел ее до того? И кто дал право тем, кто ее судьбу искалечил, превращать ее в пугало, в предмет вечной брезгливости? Я думаю, что судьба Марии и страдающее лицо той индийской девушки, — это предостережение тем, кто мнит о себе, что он верен и праведен, а все иные — лишь безмозглые червяки или вредные гады. Но если Магдалина была признана и принята здесь на земле, то разве это не означает, что она принята и на небе? Извини, что я так расписался. Жду писем от тебя и Нины. Ваш друг, Николай Либенко. жжя С первых дней тульской жизни нас посещала Анна Ефимовна Бобришева, женщина из местной общины верующих. Одинокая и малограмотная, с очень несчастливой судьбой, она жила приживалкой у своего пьющего племянника, который попросту третировал ее и грозился однажды прогнать совсем. Хуже всего бывало в те дни, когда Анна Ефимовна уходила на богослужения. Возвращение домой становилось настоящим кошмаром. Дверь он ей подолгу не открывал и кричал пьяным голосом: «Иди, откуда пришла, старая штунда»! Немудрено, что она охотно проводила время где-нибудь в другом месте, напримеру нас. Здесь она смотрела за детьми, хозяйничала и как-то незаметно стала почти членом семьи. Однажды глубокой ночью кто-то постучал в окно нашей спальни. Я сразу узнала этот стук — маленький рост не позволял Анне Ефимовне дотянуться до стекла рукой, и она обычно стучала какой-нибудь подобранной с земли веткой, очень тихо. Поняла я и то, что племянник ее все-таки выгнал. — Оставайтесь у нас совсем, Анна Ефимовна. И вам, и нам лучше будет, — сказал Ростислав утром. У нее и пожитков-то никаких особых не было — до смешного маленький чемоданчик с парой головных платков, толстой Библией и старыми фотографиями. С раннего утра она суетилась на кухне, готовя разные непривычные для нас блюда — щи, солянку, терунки из картошки, густой суп-кулеш. Днем стирала белье в цинковом корыте, усердно растирая его на ребристой доске, потом гладила нагретым на плите чугунным утюгом и аккуратно складывала в шкафу на полки. Вечером, надев на старую лампочку детские колготки или носки, сосредоточенно занималась штопкой. И только перед самым сном открывала свою большую Библию, заботливо обернутую в клеенку, и шепотом по слогам читала псалмы Давида, приостанавливаясь в раздумье над непонятными словами вроде «рамена» или «облобызаются». Девочки звали Анну Ефимовну бабушкой Нюрой, и она с ними ладила, только немного баловала младшу