Незримая власть Кремля, Алекс Картер

зю Василию Ш произнес слова, ставшие генетическим кодом русской государственности: «Два Рима пали, третий стоит, а четвертому не бывать». Для Филофея и его современников это была не программа геополитической экспансии. Это была эсхатологическая доктрина, идея об огромной, почти невыносимой ответственности. Весь христианский мир пал в ересь или был завоеван иноверцами. Первый Рим отпал от истинной веры из-за католической «аполинариевой ереси». Второй Рим, Константинополь, пал, наказанный Богом за предательство православия на Флорентийской унии, где византийцы пытались договориться с папой римским. И вот теперь Москва, Русь, осталась последним на земле царством, хранящим чистоту христианской веры. Она — последний оплот, Катехон, «Удерживающий» мир от пришествия Антихриста и конца времен. Ее миссия — не завоевать мир, а сохранить себя в чистоте до Второго пришествия. Если падет и Третий Рим, мир рухнет в бездну. Эта идея была оборонительной по своей сути, она призывала не к расширению, а к самосохранению, к строжайшей духовной дисциплине. Царь был ответственен не перед народом, а перед Богом за сохранение этого последнего ковчега спасения. Но идеи, однажды рожденные, начинают жить своей жизнью, часто меняясь до неузнаваемости. На протяжении веков концепция Третьего Рима мутировала. Уже в ХУП веке, во времена первых Романовых, она использовалась как идеологическое обоснование борьбы с католической Речью Посполитой за украинские земли — это была уже не просто защита веры, а ее возвращение на «исконные» территории. Но настоящее, второе рождение и роковую трансформацию миф пережил в ЖХ веке, в трудах славянофилов. В их руках эсхатологическая идея ответственности превратилась в идею национального превосходства и особой исторической миссии. Россия — не просто хранительница древнего благочестия. Она — носительница новой, высшей правды, которую она должна явить миру, увязшему в западном материализме и безверии. «Третий Рим» стал синонимом «Русской идеи» — представления об уникальном, самобытном пути России, который противопоставлялся пути западной цивилизации. Эта идея, рожденная в монастырской келье как молитва о спасении, на имперской почве превратилась в доктрину, оправдывающую мессианскую экспансию. Именно в этом, искаженном виде она и была извлечена из исторических архивов идеологами ХХ] века. Концепция Третьего Рима заложила в основание российской государственности взрывоопасную смесь из чувства избранности и осажденной крепости. А если государство избрано для великой миссии, то и народ, населяющий его, не может быть обычным народом. Он должен быть достоин своей миссии. Он должен быть народом-богоносцем. Термин «русская идея», введенный Федором Достоевским, стал попыткой определить этот уникальный код, эту таинственную миссию России в мировой истории. Для мыслителей ХХ века, от Владимира Соловьева до Николая Бердяева, это был не лозунг, а мучительный вопрос: в чем смысл существования России? Зачем