Пусть воды шумят. Христиане в ГУЛАГе, 1989

тся дать мне пять лет, несмотря ни на что. Судья и его помощники по отношению ко мне вели себя предвзято, и было ясно, что кто-то командовал делом из-за кулис. Они просто следовали приказаниям. Помощник судьи даже раз сказал свидетельнице, что читать Библию вообще невозможно, поскольку та написана на церковнославянском языке. Очевидно, что этот человек даже и не догадывался, что у нас есть Библии на русском. Заявления прокурора, чаще всего, были не более чем атаками и обвинениями в сторону верующих. Как-то он сказал: - Вы утверждаете, что не нарушили прав других граждан, но вы молитесь на коленях. Это очень унизительно. Некоторые рабочие и студенты встретили его заявление аплодисментами. - Если для вас преклонять колени унизительно, - ответила я, - то никто вас не заставляет этого делать. Для меня же это священная поза во время молитвы. И если вы объявляете это в суде в качестве обвинения, я должна ответить, что это не является законным обвинением, а скорее общественной клеветой. Нет ничего противозаконного в молитве на коленях. Это право верующего согласно его личным убеждениям. Какое вы видите в этом преступление, что используете его как повод для общественного упрека? На этот раз часть аудитории аплодировала мне. Когда я сделала это заявление, мой адвокат также поддержала меня. Она сказала прокурору, что он сеет вражду и ненависть на почве религиозных убеждений. Но, в конце концов, как и предупреждали сотрудники КГБ, судья приговорил меня к пяти годам заключения. Я решила подать апелляцию по вынесенному решению. Но меня немедленно перевели в другую камеру, а все мои документы остались в прежней - обвинительный акт, переписанные мною отрывки Уголовного кодекса и все мои записи. Я письменно обращалась к тюремному начальнику с просьбой вернуть мне мои бумаги, но мне сказали, что никто ничего не знал о них и что вообще не существовало никаких документов. Поэтому мне пришлось писать апелляцию по памяти. Две недели спустя мне вернули мою апелляцию. Я поняла, что за такой короткий период ее не могли послать в Москву на рассмотрение. Скорее всего, ее рассмотрели в Ставрополе и возвратили мне. Приговор остался без изменений. 28 января меня вызвали, чтобы перевезти в другое место, но только в поезде я узнала, куда меня посылают. Я предполагала, что меня отправят в женский тюремный лагерь неподалеку от моего дома. Вместо этого меня этапировали в Сибирь, в лагерь возле Иркутска. В одной из промежуточных тюрем я написала записку местному начальнику тюрьмы, спрашивая, на каких основаниях меня сослали в Сибирь и можно ли изменить приказ. Он ответил, что приказ пришел из Москвы и что только Москва может его отозвать. Трудности этапирования были невыносимыми. Мы постоянно замерзали, особенно в тюремных фургонах и маленьких камерах для заключенных, прибывающих ночью. Эти камеры не отапливались, там негде было сесть, поэтому все время нужно было стоять или сидеть на полу на корточках. Поскольку я