Пусть воды шумят. Христиане в ГУЛАГе, 1989

ремени». Только тогда я понял, что меня не ведут в карцер, а переводят куда-то в другое место. Но почему и куда? Мне ничего не сказали. Группу заключенных поторопили выйти из лагеря восемь солдат, которые вели себя непринужденно и спокойно. Только когда нас посадили на пассажирский поезд и купили билеты, я начал понимать, что происходит. В ответ на наши вопросы дежурный охранник сказал: «Я сам не понимаю, к чему вся эта спешка и особое обращение. Все, что я могу сказать, так это то, что вечером мы получили приказ немедленно перевезти вас в тюрьму в Перми. Это все, что я знаю». Мы провели ночь в пермской тюрьме. Никто нас не тревожил до обеда. Потом охранники начали вызывать заключенных по одному. Я был вторым. Поскольку первый узник не возвратился, я не знал, куда меня ведут и зачем. Но я заметил, что охранник очень любезен. Он даже не сказал мне взять руки за спину. И он был капитаном, а не обычным солдатом. Мы пересекли внутренний двор и стали подниматься в кабинет на втором этаже. Он остановился у одной двери, постучал и спросил: - Можно войти? - Входите. Я медлил в коридоре, пока капитан не поторопил меня: - Пожалуйста, входите. Там я увидел представителя прокуратуры с двумя большими звездами на погонах. Мое дело лежало раскрытым на столе перед ним. После двух судов за один срок оно было довольно толстым. - Вы, наверное, заметили, что в нашей стране последним временем происходят изменения, - начал он. - Я слышал кое-что из газет, но за решеткой трудно понять, что происходит. Вы наверняка знаете лучше, чем я. - О, да! - сказал он с улыбкой. - Я хочу сообщить вам, что вас помиловал наивысший орган власти - Президиум Верховного Сонета - и вам не придется отбывать оставшийся срок. Приказ о вашем освобождении почти у нас в руках. - Какой приказ? - спросил я с большим интересом. - Вы уже получили этот приказ? - Не совсем, но ваше дело почти решено. Что касается властей, то все это [он указал на мое дело] уже в прошлом. Но правительство хочет знать, как вы намерены вести себя в будущем, будете ли вы продолжать нарушать статью 70. Я объяснил ему, что не считаю себя виновным в нарушении статьи 70 - что как христианин и служитель церкви я не вовлечен в политическую деятельность. Я заявлял об этом во время расследования и на суде, а также обширно объяснил это в моей апелляции. - Вы могли бы написать то, что сейчас сказали? - Да, могу, - ответил я, - но я и раньше все это говорил. Он дал мне лист бумаги, и я написал вверху: «Президиуму Верховного Совета». Он пытался помочь мне сформулировать мое заявление, как прошение о помиловании, но я вежливо отклонил его помощь, и сказал, что могу написать самостоятельно. Я начал: «Я, Петр Васильевич Румачик, не виновен в нарушении статьи 70». Я продолжил, сказав, что я уже об этом заявлял на суде и что не намереваюсь нарушать эту статью в будущем. Я подписал заявление словами: «Осужденный на основе клеветнического свидетельства лжесвидетелей П