Пусть воды шумят. Христиане в ГУЛАГе, 1989

Я не знаю, сколько людей умерло именно на моем матрасе, но от него почти ничего не осталось. Потом нас завели в камеру, в которой засохшая кровь была на полу и стенах. Было очевидно, что здесь били, возможно, даже убивали заключенных. В один вечер меня перевели в камеру смертников. Стулья там были забетонированы в пол, стол был железным. Тяжелая железная решетка закрывала маленькое окно. Это было темное, гнетущее место. После пребывания в Красноярске меня этапировали в тюрьму Иркутска, и я с трудом могу описать всю омерзительность того места. Тюрьма - это трехэтажное здание, где для перехода с одного этажа на другой нужно было карабкаться по металлическим, как пожарным, лестницам. Поскольку по прибытию в Иркутск мы были абсолютно изнеможенными, сразу же после того, как охранники закрыли за нами дверь камеры, мы рухнули на нары. Но прежде чем мы смогли уснуть, заключенные стали кричать и соскакивать с нар из-за полчищ насекомых, которые стали высыпаться из швов матрасов и беспощадно нас кусать. Это были какие-то паразиты-кровососы, которые решили нами поужинать. Мы нашли несколько банок и провели остаток ночи, собирая этих жучков. На следующее утро мы сказали охранникам, что отказываемся принимать пищу, пока они нас не переведут куда-то. Мы спросили, зачем они поместили нас в такую отвратительную камеру. Вызвали тюремного врача, а он сказал: «Хватит уже врать! Здесь нет никаких насекомых». В качестве доказательства мы показали ему жучков, собранных нами за ночь. Он с трудом поверил своим глазам, но сразу же перевел нас, а всю нашу одежду прожарили. В поезде на пути в Иркутск я встретил политического заключенного из Ленинграда по имени Егор Давыдов. Он был довольно хорошим человеком. Я никогда не слышал от него плохого слова. Он стал очень привязан ко мне и даже спал ночью поближе ко мне. Он действительно по-хорошему относился к людям и отличался от остальных заключенных. Давыдова приговорили к десяти годам. Он очень интересовался нашим братством и хотел больше узнать о христианах. Я пытался доказать ему, что политическая борьба приведет его в никуда. Я предлагал ему ближе познакомиться с Богом, сказав ему, что когда человек знает Бога, то ему ясно, зачем жить и за что бороться. Мы расстались в Иркутске, там он оставался на ссылку. Егор не только поддерживал со мной связь и писал мне из ссылки, но он также связался с моей семьей и сообщил им новости обо мне. После недолгого пребывания в Иркутске нас повезли в Хабаровск. Тюрьма там тоже очень плохая. Но разве существует такое понятие, как «хорошая тюрьма»? Но здесь по каким-то причинам нас не обыскивали до следующего утра. Нас всех поместили в одну большую камеру и оставили совсем без надзора. Ни один охранник нас не проверял. Но я даже не буду пытаться описать то насилие, которое видел той ночью! Из хабаровской тюрьмы меня забрали в наручниках. Конвоиры сказали, что забирают меня в Николаевск-на-Амуре самолетом, и предупредили, чтобы я не раз